Читаем без скачивания Спроси у Ясеня [= Причастных убивают дважды] - Ант Скаландис

Потом мы выпили еще. Я — совсем чуть-чуть, а она целый стакан.

— Извини, Мишка. Мне, правда, иногда кажется, что ты — Сергей. Но это же полный бред. А Горбовский говорил что так и должно быть.

— Я не знаю, — сказал я, — я не знаю, что тебе ответить. Мне сейчас очень тяжело. Может быть, тяжелее, чем тебе. И от того, что я теперь все понял, мне легче не стало.

— Что ты понял, дурачок?

Я помолчал. Я думал сразу о многом. Я не имел в виду только наши отношения. Но она сейчас думала именно об этом.

— Ты любила его? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Да, — сказала Татьяна. — Я любила его. И больше я никого и никогда в жизни не любила. Правда. Неужели теперь я полюблю тебя?

— Не надо, — сказал я.

— Ты думаешь?

— Мне так кажется.

Татьяна подобрала с пола еще не погасший бычок и раскурила. А я зачем-то открыл дверцу и вышел под дождь. Дождь был холодный и противный. Шагах в двадцати в слабом свете подфарников виднелись две размытые фигуры под одним большим зонтом.

— Иди ко мне, — шепнула Татьяна, открыв окошко, — промокнешь, дурень.

Я залез обратно в машину, и Татьяна сообщила мне подозрительно:

— Трахаться сегодня не будем.

— Хорошо, — сказал я рассеянно. Я как-то не думал об этом.

— Чего ж тут хорошего? — возразила Татьяна. — Просто времени, похоже, не остается.

И в подтверждение ее слов в окно просунулась усатая морда Кедра.

— Мы приняли сейчас радиограмму от Платана, — сказала морда. — На квартиру Малина заезжать не стоит, лучше сразу двигать в аэропорт. Тем более что через полтора часа есть удобный рейс из Внукова.

— Из Внукова? — переспросила Татьяна. — Это что пилить через всю Москву? Шереметьево же ближе.

— Но из Шереметьева рейс на Лондон только утром.

— А спецрейс? — спросила Татьяна.

— Не тот случай, — отрезал Кедр.

— А-а, — протянула Татьяна. — Понятно. Полтора часа, говоришь? Ну и как же мы поедем? По Кольцевой со скоростью двести пятьдесят?

— Послушай, Верба, — вмешался Тополь, — ну что ты сегодня такая ершистая. Давай лучше снова песни петь. Ну не поедем мы по Кольцевой, не поедем. Я Кольцевую с детства ненавижу!

— Для справки, — вставил Кедр. — Когда Леня был маленьким, никакой Кольцевой еще не построили.

Пропустив эту реплику мимо ушей, Тополь сообщил не совсем понятно:

— Я вызвал «рассекателей». — И добавил: — Кедр, иди за баранку. Сам господин Малин за рулем — нас пограничники не поймут.

— Простите, а кто из нас летит в Лондон? — робко поинтересовался я, когда мы уже разогнались по трассе километров до двухсот.

— Ты, — сказал Тополь, не оборачиваясь.

— Хорошо, — сказал я и не стал задавать никаких вопросов.

Собственно, мне уже было все равно. Если бы за те же полтора часа меня доставили не во Внуково, а в Плесецк оттуда — на Луну, я бы тоже не слишком удивился. На деньги этого дона Корлеоне, или как его там, можно, наверно, и на Марс слетать, если того потребует святое дело службы ИКС. Кажется, я уже вполне усвоил странную лексику этих «безнадежно больных людей», а вот логику их святого дела пока еще понимал слабо.

— Тебя там встретят. Прямо в аэропорту, — соизволил сообщить мне Тополь. — И все расскажут. Для начала по русски. А сейчас, Мишель, можно я немного посплю. Кедра тоже лучше не отвлекай разговорами. Дорога мокрая.

А мне и не хотелось ни с кем разговаривать. Я просто смотрел в окно на дождь и слушал, как тихо и уютно посапывает Верба. Она была такая крошечная, что, поджав ноги и положив голову мне на колени, ухитрилась буквально свернуться калачиком.

У моста через канал на въезде в Москву с нами поравнялись, приветственно мигая, два милицейских «Форда-Виктория». Кедр сбросил скорость и, не останавливая машину полностью, выслушал доклад старшего по званию, после чего одна из машин, оглушительно сигналя, рванула вперед, а вторая стала прикрывать нас сзади. С этими «рассекателями» мы и пропороли Москву насквозь со скоростью выше ста восьмидесяти, притормозив лишь раз, у поворота с Тверской на Манежную под запрещающий знак, и на коротком отрезке до Каменного моста, двигаясь против потока, конечно, не разгонялись на всю катушку. Во Внуково прибыли за десять минут до взлета и, отпустив «рассекателей», проехали прямо на летное поле через какие-то двойные ворота, любезно раскрываемые перед нами. Невероятно, но всем охранникам, таможенникам и пограничникам оказалось достаточно номера нашей машины, а может, знакомых лиц за ветровым стеклом. Джипы сопровождения остались по эту сторону ворот. Мы ехали, почти не останавливаясь, и только один строгий майор попросил у Тополя и Кедра их удостоверения и внимательно изучил. Мои же документы были вообще никому здесь не нужны.

Верба поцеловала меня еще раз, уже стоя на последней ступеньке трапа, перед самым входом в самолет. Я долго не отпускал ее губ, внезапно поняв, что влюбился всерьез, во всем этом нереальном дурдоме лишь она одна по настоящему нужна мне и что я не хочу, не хочу с ней расставаться. Она поняла это все без слов. И сказала:

— Давай не будем разыгрывать финальную сцену из «Итальянцев в России». Сейчас этот трап поедет назад, а ты пойдешь вон туда — где стоит симпатичная девшка в фирменном костюме компании «KLM». Ты должен лететь. За меня не беспокойся. Мы скоро опять увидимся! Я даже зуб вылечу! Честно! Все будет хорошо! Я позвоню тебе! Слышишь?! Завтра! Или послезавтра!

Я уже стоял в дверях самолета, а трап с Татьяной на последней ступеньке уезжал от меня как-то ненормально быстро. Или это только казалось мне?

— Exuse me, miss, — извинился я, проходя в салон.

— Ну что вы, что вы, господин Малин! — ответила на чистом русском языке стюардесса компании «KLM». — Проходите, пожалуйста, я покажу вам ваше место.

Глава девятая. ПОЧЕМУ ВЫ НАЧИНАЕТЕ С ПАРИКМАХЕРСКОЙ?

Сережа возвращался из школы знакомым двором. Он уже распрощался с другом Колькой и был теперь совсем один. До дома оставалось два шага, когда вдруг из-под забора выскочил маленький темно-серый мышонок, сверкнул черными бусинками глаз и отчаянно кинулся через дорогу к спасительной пожухлой траве на клумбе. Сереже захотелось поймать зверька, он резко шагнул вперед и поставил на пути беглеца правую ногу. Юркий мышонок обогнул препятствие и побежал еще быстрее. В охотничьем азарте мальчик вновь преградил ему путь, сделав второй стремительный шаг. И промахнулся. Мягкий комок хрустнул под подошвой ботинка. Сережа отдернул ногу и обмер: мышонок теперь не бежал — он полз на передних лапах, волоча задние, а вместо правого глаза у него вздулся нереально большой кровавый пузырь. Мальчик смотрел на полумертвое животное и какую-то секунду был просто не в силах шевельнуться. Ничего более страшной ему еще не приходилось в жизни видеть. Потом созрело решение. Он наступил на мышонка каблуком и навалился на него всей тяжестью тела, зажмурившись и стараясь не слышать жуткого влажного хруста. А затем, не оглядываясь, зашагал домой. В подъезде Сережа не выдержал и разревелся. И в квартиру вошел уже весь в слезах. Долго он не мог объяснить маме, что же случилось, пугая ее почти истерическими рыданиями. Потом успокоился и рассказал. Мама все поняла, и от этого стало немного легче. Но все равно той же ночью он увидел кровавого мышонка во сне.

Это было первое убийство в его жизни. Сережа учился тогда во втором классе.

Через двадцать лет он вспомнит несчастного раздавленного зверька. Когда у здоровенного, метра два ростом, негра от прямого попадания в голову точно так же вздуется жутким кровавым пузырем один глаз, но негр будет еще идти, наступать, и его конвульсивно сжатые мертвые пальцы будут давить на спусковую скобу маленького смертоносного «узи», и две пули попадут Сергею в ногу, чтобы остаться там надолго, потому что восемь часов они будут прорываться к своим через проклятые джунгли, и только на побережье, в продувной палатке полевого госпиталя Ирина Гомеш прооперирует его, и потом, уже в Луанде, дом спасет изувеченную ногу с признаками начинающейся гангрены, а всю дорогу в вертолете он будет бредить и на всех языках, известных ему к тому времени, просить окружающих: «Добейте, мышонка! Раздавите его, чтоб не мучился! Добейте мышонка!..»

Это будет его второе убийство. Уже серьезное — убийство человека. А потом будет третье, четвертое, пятое. А потом он испугается. Он испугается потерять счет убийствам. И тогда на торговом судне удерет в Италию, рассчитывая черт знает на что, на какого-то почти сказочного и скорее всего уже не существующего человека, встреченного им три года назад…

Отец Режи Малина был физик-ядерщик. Из тех, про которых Михаил Ромм снимал «Девять дней одного года». Успел поработать с самим Курчатовым. Позднее защитил докторскую, а в семидесятом, когда только-только отметили пятидесятилетний юбилей и он только-только начал в своей лаборатории работу над секретной тематикой, а жена его Люда, только-только сделала себе новую прическу, а сам Сережа готовился с отличием закончить шестой класс и все они вместе собирались ехать на юг. В общем, возвращаясь с дачи майским вечером, Николай Федорович вдруг перестал давить на газ, а ручку скоростей почему-то перевел в нейтралку и уронил голову на руль который был повернут немного вправо, и машина, тихо съехав на обочину, остановилась. Гаишники в те годы работали еще исправно, да и люди добрые не ленились сообщать о происшествиях на дорогах, так что нашли его скоро, но это уже никакого значения не имело. Смерть наступила мгновенно. Все-таки девятьсот бэр (или девять тысяч?). Сергей никогда не помнил, какая именно доза радиации является смертельной для человека, он только помнил, что отец получил этих рентген во много раз больше.